Айвазовский, Зубр и страх смерти. Мысли о междисциплинарности

Лютерс Джорен, голландский педагог, который в моей картине мира больше философ, чем педагог, в диссертации^{1 2}, написанной в 2012 году, предложил интересный тезис:

Если бы я не был знаком с подобными ощущениями, то мог бы сказать, что Лютерс “что-то” выдумал, однако это не так. Ощущение “невообразимой силы” накатывает на меня каждый раз, когда оказываюсь перед картинами Айвазовского, не всеми картинами, а только теми, на которых изображено море, шторм и корабли.

Мне кажется, что выбор объекта искусства, вызывающего хоть какие-то чувства, – не столько вопрос выбора, сколько разрешение, данное человеком объекту искусства, вызывать сильные чувства⁴.

Мне сейчас сложно дать определение, что представляет собой “сильное чувство”, мне еще кажется, что словами такое не передать …, а хотя …, если подумать и вспомнить одного из “трех мужей”, то, возможно, и смогу.

Масштаб личности

Тимофеев-Ресовский или как за “размер”⁵ его называли во всем мире, Зубр, оказывал особый эффект на людей из своего окружения. Особенно при лабораторном трепе⁶, во время которого он и рассказывал о том, чему научился за время экспериментов, и что нового узнал. У меня есть убеждение, что именно он оказал влияние на Циммера и Дельбрука и вот почему:

Особый эффект выражался в виде шока, потери способности говорить, спорить, и полного, не поддающегося какому-либо объяснению обожания Зубра за широту взглядов, фундаментальное понимание темы⁷. Современники Зубра говорят, что то, как он говорил, вызывало неловкое чувство стыда и несоответствия у всякого, кто стоял рядом с ним. Уровень, на котором Зубр высказывался относительно какой-либо темы “на людях”, часто был недоступен даже очень компетентным ученым, а широту взглядов Зубра невозможно описать за недостаточностью слов.

В присутствии Зубра студенты или молодые ученые оказывались под невообразимым давлением. Если они приходили “трепаться”, то их задача была не столько в том, чтобы рассказать, а в том, чтобы пережить столкновение своих идей с силой мысли Зубра, который был безжалостен к любым идеям и мыслям. Своим и чужим!

Все, кто учился у Зубра, быстро узнавали, что НИКАКОЕ убеждение не является “святым”. Все результаты исследований, открытий являются ложными до тех пор, пока не доказано обратное. Многие, кто тренировался с Зубром в аргументации, узнавали горькую правду, а именно, что самое сложное, оказывается, не доказать то, во что веришь, а отказаться от того, во что веришь. Зубр мог заставить любого человека, вступающего с ним в спор, пройти через десяток испытаний, и если выстоял, то будь уверен: впереди этого “еще недоделанного ученого” ждет большое будущее.

Я долго изучал, кто такой Зубр и “как этот воин” стал вообще возможен. Как не потерялся во время гражданской войны, как смог вернуться в СССР после четверти века жизни в Германии, двенадцать из которых в нацистской, и, мне кажется, мне удалось “понять” секретный ингредиент секретноингредиентного супа⁹.

Зубр, Циммер, Дельбрук, Любищев, ДаВинчи, Бэкон, и список фамилий дальше можно продолжать практически до бесконечности, не были насекомыми. Они дали возможность жизни вызывать у них сильные чувства. Они “разрешили” тому, что им интересно, вызывать в них сильные чувства. Настолько сильные, что они посвящали часы чтению философии, наблюдению за произведениями искусства, спорам о том, у кого из поэтов “поэзия глубже”.

Когда студенты разговаривали с Зубром о философии, социологии, политике, искусстве, музыке, биологии, математике, перед ними представал человек, у которого философия, социология, политика, искусство вызывают сильные чувства и который не столько одержим науками и чем-то кроме генетики¹⁰, сколько является человеком, который дал разрешение миру удивлять себя и который отплачивает миру тем, что искренне интересуется философией, социологией, политикой.

Зубр, как понятно из его прозвища, не был насекомым, которому была интересна ТОЛЬКО генетика. Он интересовался многим, иногда чем-то крайне неоднозначным в контексте его научной деятельности. Например, он мог долго и крайне обстоятельно высказываться о стихах и музыке:

Когда изучаешь биографии ученых, масштаб личности которых часто даже сложно представить, всегда¹¹ приходишь к одному и тому же вопросу: а почему я так не могу? И если честно ответить на этот вопрос, то, хочешь или не хочешь, следующим спрашиваешь …

Чего я боюсь?

Вопрос крайне неоднозначный, впервые я задал его себе в необычном для себя контексте. Я был на грани нервного истощения, работая по 20 часов в день на протяжении года. Новая должность, ответственность, необходимость доказать и показать себя. Стресс от того, что не видел семью, был выходным папой. В очередной раз, вставая с кровати в 4:40 утра¹², я спросил себя совершенно случайно: а чего я боюсь больше всего?

Несложно догадаться, что череда размышлений¹³ “о страхе” привела к страху смерти. На самом деле так оно и есть, сколько раз ни пытался воспроизвести последовательность размышлений каким-то иным образом. Все мои страхи молодого человека¹⁴ тем или иным образом трансформировались в смерть. Какую-то конечность жизни.

Окей, подумал я, если смерть — это то, чего я боюсь, то почему я боюсь умереть?

А оказывается, что ответ на этот вопрос имеет отношение и к насекомому, и к междисциплинарности.

Я боюсь не столько умереть, а сколько не оставить после себя ничего. Не то чтобы быть забытым, а прожить жизнь без следа, не оставив “вмятины во вселенной”¹⁵.

Поняв, почему боюсь смерти¹⁶, я начал искать то, что меня интересует за пределами бесконечной гонки достигаторства в офисе. Начал наблюдать за собой и за тем, чем занимаюсь в минутки свободного времени, стал следить за тем, что увлекает мое внимание¹⁷. Пробовал картинг, интересовался гонками, играл в ГО, боролся¹⁸, сочинял рассказы на грелку¹⁹, тренировал детей, прыгал с парашютом, принимал участие в соревнованиях (БЖЖ и Киокушин Карате) и читал ДАЛЕКО за пределами того, что может быть полезным менеджеру: философию²⁰, социологию, психологию, педагогику, книги, посвященные искусству и т.д.

В таком режиме прожил два последних года работы в корпорации, в тот период²¹ у меня появилась любимая фраза: “оказывается, что есть жизнь после Газпрома”. Собравшись с мыслями, уволился и начал многое заново, прекратив быть насекомым.

BIO